В Малом зале филармонии состоялся концерт преподавателя кафедры музыкально‑инструментальной подготовки Федора Абазы, который стал настоящим откровением. Программа, озаглавленная «Соната № 2», на первый взгляд могла бы показаться формальной: четыре вторых сонаты, четыре разных мира, но в исполнении молодого пианиста она превратилась в глубокое философское высказывание о природе жанра и его эволюции.
С первых тактов бетховенской Сонаты № 2 стало ясно: на сцене музыкант, для которого важна не внешняя виртуозность, а живая архитектура формы. Кристально чистая артикуляция, умение выстроить драматургию от первой до последней ноты и, главное, та осмысленность интонирования, которая приходит только с большим педагогическим и исполнительским опытом. Абаза уверенно и увлеченно вел за собой слушателя — не диктовал, а именно приглашал к размышлению.
Моцартовская Вторая соната прозвучала с редкой для сегодняшних интерпретаций прозрачностью. Ни тени тяжеловесности, но и ни грамма поверхностной салонности: каждая фраза дышала, каждый пассаж был осмыслен как часть живой речи. В этом проявляется истинный мастер‑педагог, умеющий услышать музыку изнутри и исполнить ее с непосредственностью и свежестью.
Особым центром вечера стало сопоставление двух романтических трагедий — Второй сонаты Шопена и Второй сонаты Рахманинова. Шопеновский похоронный марш прозвучал не помпезно, а предельно интимно, словно внутренний монолог; контрасты тревожного скерцо и почти ирреальной лирики средних частей были выстроены с безупречным чувством меры. Рахманинов же предстал во всей своей густой, многослойной красоте: Федор блестяще справился с колоссальной фактурой, не потеряв ни одной подголосочной линии, а кульминация дышала подлинной мощью.
Три биса стали изящным и трогательным послесловием концерта. Первый ноктюрн Шопена — хрупкий и доверительный, сказанный почти шепотом. Первый музыкальный момент Рахманинова — сосредоточенный, сдержанный в темпе, но насыщенный внутренним волнением. И завораживающая Десятая «Мимолетность» Прокофьева — мгновение, которое пианист сумел сделать одновременно ускользающим и вечным.
Вечер оставил редкое ощущение завершенности и художественной честности. Федор Абаза показал себя не просто блестящим пианистом, вдохновенным и эрудированным лектором‑собеседником, и тонким интерпретатором, для которого педагогическое призвание и концертная практика составляют нерасторжимое целое.
